— Тише, тише,
тише. Подвинься ближе. Смотри в глаза.
Я всегда была очаровательным существом, нежным, чувствительным и благодарным.
И мудрым. И благородным. И таким гибким в извивах стройного тела, что тебе будет
радостью взглянуть на тихую пляску мою; вот в кольца свернусь я, тускло блесну
чешуёю, сама обовью себя с нежностью и в нежно-холодных объятиях умножу стальное
тело. Одна во множестве! Одна во множестве!
Тише. Тише. Смотри
в глаза.
Тебе не нравятся
покачивания мои и мой прямой, открытый взгляд? Ах, тяжела голова моя, и оттого
покачиваюсь я тихо. Ах, тяжела голова моя, и оттого смотрю я прямо, покачиваясь.
Подвинься ближе. Дай мне тепла немного, погладь перстами мой мудрый лоб:
в его прекрасных очертаниях найдешь ты образ чаши, в которую стекает мудрость,
роса ночных цветов. Когда извивами черчу я воздух, в нем остается след, узор
тончайшей паутины, сплетенье сонных чар, очарование бесшумного движения, неслышный
свист скользящих линий. Молчу и качаюсь, смотрю и качаюсь — что за странную
тяжесть ношу я на шее?
Я люблю тебя.
Я всегда была очаровательным
существом и любила нежно тех, кого любила. Подвинься ближе. Ты видишь
мои беленькие, острые, очаровательные зубки? — целуя, я кусала. Не больно, нет:
немного. От нежности, лаская, кусала я немного, до первых светлых капелек, до
крика, похожего на смех, когда щекочут. Это очень приятно, не думай: иначе не
возвращались бы ко мне за поцелуями, кого я целовала. Это теперь я могу поцеловать
только раз — как печально: только раз. Один поцелуй на каждого... как мало для
любящего сердца, чувствительной души, стремящейся к великому слиянию. Но это
только я, печальная, целую раз и вновь должна искать любви — он другой любви
уже не знает, для него нерасторжим и вечен мой брачный, нежный, единый поцелуй.
Я говорю с тобой доверчиво; и когда кончу мой рассказ... я тебя поцелую.
Я люблю тебя.
Смотри в глаза.
Не правда ли, какой великолепный, какой державный взор? И твердый. И прямой.
И пристальный, как сталь, приставленная к сердцу... смотрю и качаюсь, смотрю
и чарую, в зеленых глазах собираю твой страх, твою любовную, усталую, покорную
тоску. Подвинься ближе. Это теперь я царица, и ты не смеешь не видеть
моей красоты, а было странное время... Ах, какое странное время! При одном воспоминании
я волнуюсь — ах, какое странное время! Меня не любили. Меня не чтили. С жестокою
свирепостью меня преследовали, топтали в грязь и издевались — ах, какое странное
время! Одна во множестве! Одна во множестве!
Я говорю тебе: подвинься
ближе.
За что не любили
меня? Ведь и тогда я была очаровательным существом, беззлобным, нежным, танцующим
чудесно. Но меня мучили. Меня жгли огнем. Тяжелые и грубые звери топтали меня
тупыми ступнями безумно тяжелых ног: холодные клыки кровавых ртов разрывали
мое нежное тело — и в бессильной скорби я грызла песок, глотала пыль земли и
умирала в отчаянии. Каждый день я умирала растоптанная. Каждый день я умирала
в отчаянии. Ах, какое подлое время! Глупый лес все забыл и этого времени не
помнит, но ты пожалей меня. Подвинься ближе. Пожалей меня, оскорбленную.
Печальную. Любящую. Танцующую прекрасно.
Я люблю тебя.
Как могла я защищаться?
У меня были только мои беленькие, чудные, острые зубки, — они пригодны лишь
для поцелуев. Как могла я защищаться? — это теперь я ношу на шее эту страшную
тяжесть головы и взор мой повелителен и прям, а тогда была легка голова моя
и глаза смотрели кротко. Тогда у меня еще не было яда. Ах, тяжело голове моей,
и держать ее мне трудно! Ах, я устала от моего взора, два камня во лбу моем,
и это мои глаза. Пусть драгоценны сверкающие камни, но тяжело носить их вместо
кротких глаз, они давят мозг... тяжело голове моей! Смотрю и качаюсь, в зеленом
тумане вижу тебя — ты так далеко. Подвинься ближе.
Видишь: даже в печали я прекрасна, и томен мой взор от любви. Смотри в зрачок:
я буду суживать его и расширять, и дам ему особый блеск, мерцание ночной звезды,
игру всех драгоценных камней: алмазов, зеленых изумрудов, желтеющих топазов,
рубинов кроваво-красных. Смотри в глаза: это я, царица, венчаюсь короною моею,
а то, что сверкает, горит и падает, отнимает у меня разум, волю и жизнь — это
яд. Это капелька моего яда.
Как это случилось? — я не знаю. Я не питала зла к живущему.
Я жила и страдала. Молчала. Таилась. Пряталась торопливо, когда могла спрятаться,
уползала поспешно. Но плачущей не видели меня, я не умею плакать; и все быстрее
и прекраснее становилась моя тихая пляска. Одна в тиши, одна в глуши с тоскою
в сердце я танцевала — они ненавидели мой быстрый танец и охотно убили бы меня,
танцующую. И вдруг стала тяжелеть моя голова — как это странно! — стала тяжелеть
моя голова. Все такая же маленькая и прекрасная, мудрая и прекрасная, она вдруг
потяжелела страшно, к земле пригнула шею, сделала мне больно. Это теперь я привыкла
немного, а вначале было ужасно неловко и больно. Я думала, что я больна.
И вдруг... Подвинься
ближе. Смотри в глаза. Тише, тише, тише.
И вдруг отяжелел
мой взгляд, стал пристальным и странным... я даже испугалась! Хочу взглянуть
и отвернуться — и не могу: смотрю все прямо, вонзаю взор все глубже, как будто
каменею. Смотри в глаза. Как будто каменею, и каменеет все, на что смотрю.
Смотри в глаза.
Я тебя люблю. Не
смейся над моим доверчивым рассказом, я рассержусь. Каждый час я открываю мое
чувствительное сердце, но все мои попытки тщетны, я одинока. Звенящею тоскою
полон мой единый и последний поцелуй — и нет любимого, и вновь ищу любви, и
тщетно повествую: не может обнажиться сердце, а яд томит, и тяжелеет голова.
Не правда ли, как я прекрасна в моем отчаянии? Подвинься ближе.
Я люблю тебя.
Однажды я купалась
в гнилом лесном болоте — я люблю быть чистой, это признак благородного рождения,
и я купаюсь часто. И, купаясь, танцуя на воде, увидела свое изображение и, как
всегда, влюбилась. Я так люблю красивое и мудрое! И вдруг увидела, на лбу, среди
других природных украшений, явился новый, странный знак... не от него ли тяжесть,
окаменелость взора и этот сладкий вкус во рту? Вот здесь темнеет крест на лбу,
вот здесь — смотри! Подвинься ближе. Не правда ли, как странно? Но я
не поняла тогда, и мне понравилось: пусть будет украшением больше. А в тот же
день, тот самый страшный день, когда явился крест, мой первый поцелуй стал и
последним — смертельным стал мой поцелуй. Одна во множестве! Одна во множестве!
Ах!
Ты любишь драгоценные камни, но подумай, возлюбленный: насколько драгоценнее
капелька моего яда. Она такая маленькая — ты видал когда-нибудь? Никогда, никогда.
Но ты узнаешь. Помысли, возлюбленный: сколько страданий, тяжелых унижений, бессильной
ярости, себя грызущей, должна была я пережить, чтобы родить вот эту капельку.
Я царица! Я царица! В одной капельке, мною рожденной, я ношу смерть для всего
живущего, и царство мое безгранично, как безгранична скорбь и безгранична смерть.
Я царица! Мой взор непреклонен. Мой танец страшен. Я прекрасна! Одна во множестве!
Одна во множестве!
Ах!
Не падай. Я еще
не кончила. Подвинься ближе. Смотри в глаза.
И вот тогда вползла
я в глупый лес, в мою зеленую державу. По-новому, по-страшному! Я была кротка,
как царица; и милостиво, как царица, кланялась по сторонам: направо, налево.
А они... убегали! Благосклонно, как царица, я кланялась: направо и налево, —
а они, смешные, убегали. Как ты думаешь: отчего они убегали? Как ты думаешь?
Смотри в глаза. Ты видишь там какое-то мерцанье и блеск? — это лучи моей
короны слепят твой взор, ты каменеешь, ты погиб. Сейчас я протанцую мой последний
танец — не падай. Вот в кольца свернусь я, тускло блесну чешуёю, сама обовью
себя с нежностью и в нежно-холодных объятиях умножу стальное тело. Вот я! Прими
мой брачный единый поцелуй — в нем смертоносная тоска всех угнетенных жизней!
Одна во множестве! Одна во множестве!
Склонись ко мне. Люблю тебя.
Умри.