ПОКОЙ

          Умирал важный, старый сановник, большой барин, любивший жизнь. Умирать ему было трудно: в Бога он не верил, зачем умирает — не понимал, и ужасался ужасом безумным. Было страшно смотреть на него, как он мучился.
          Позади умирающего сановника была большая, богатая, интересная жизнь, в которой не оставались праздными сердце и мысль и получали свое удовлетворение. И устали сердце и мысль, устало все пожившее, тихо холодеющее тело. Глаза устали смотреть даже на прекрасное — насытилось зрение; и ухо стало слышать, и сама радость сделалась тяжелою для утомленного сердца. И пока был сановник на ногах, о смерти он помышлял даже с некоторым удовольствием: отдохну, по крайней мере, — думал он; перестанут целовать, уважать и ходить с докладами, — думал он с удовольствием. Да, думал... а вот когда свалился он на смертный одр, то стало невыносимо больно и ужасно до последнего ужаса.
          Хотелось пожить еще, — хоть немного, хоть до будущего понедельника или, еще лучше, до среды или до четверга. Однако настоящего дня, в который он умер, он так и не узнал, хотя их всего только семь в неделе: понедельник, вторник, среда, четверг, пятница, суббота и воскресенье.
          Тут-то, в этот самый неизвестный день, и пришел к сановнику черт, обыкновенный черт, каких много. В дом он вошел под видом священника, ладана и свечей, но умершему предстал во всей своей святой правде. Сановник сразу догадался, что черт пришел неспроста, и обрадовался: раз существует черт, то смерти настоящей нет, а есть какое-то бессмертие. В крайнем же случае, если нет бессмертия, то можно продлить и эту жизнь, продав душу на выгодных условиях. Это было очевидно, а от испуга совсем ясно.
          Но черт имел вид усталый и недовольный, долго не начинал разговора и оглядывался брезгливо и кисло, как будто не туда попал. Это обеспокоило сановника, и он поскорее предложил черту сесть; но, и усевшись, черт продолжал глядеть все так же кисло и молчал.
          «Вот они какие, — думал сановник, потихоньку разглядывая чуждое, более чем иностранное лицо посетителя. — Ну и противная же харя, Господи! Я думаю, что и там он не считается красивым».
          А вслух сказал:
          — А я вас не таким представлял.
          — Что? — недовольно спросил черт и кисло сморщился.
          — Не таким вас представлял.
          — Пустяки.
          Ему все это говорили при первом знакомстве, и надоело слышать одно и то же. А сановник думал: «Не предлагать же ему чаю или вина, — у него и пасть такая, что пить он не может».
          — Вот вы и умерли... — начал черт лениво и скучно.
          — Ну что вы! — возмутился и испугался сановник. — Я вовсе еще не умирал.
          — Другому скажите, — равнодушно огрызнулся черт и продолжал: — Вот вы и умерли... так что же нам теперь делать? Дело серьезное, и вообще надо же этот вопрос решить.
          — Но неужели это — правда: я уже умер? — ужасался сановник. — Ведь мы же... разговариваем.
          — Ну, а когда вы едете на ревизию, вы сразу попадаете в вагон? Вы еще сидите на станции.
          — Так, значит, это — станция.
          — Ну да. А то что же?
          — Понимаю, понимаю. Значит, вот это уже не я. А где же я, то есть мое тело?
          Черт неопределенно мотнул головой:
          — Недалеко. Вас сейчас обмывают теплой водой.
          Чиновнику стало стыдно; вспомнил некрасивые, жирные складки на пояснице, и стало еще стыднее. Он знал, что покойников обмывают женщины.
          — Глупый обычай, — сказал сановник сердито.
          — Ну, уж это — ваше дело, а я тут ни при чем. Но, однако, я попросил бы вас перейти к вопросу, а то времени мало. Вы очень быстро портитесь.
          — В каком смысле? — похолодел сановник. — В... в обыкновенном?
          — Ну да. А то в каком же? — с горькой иронией передразнил его черт. — Мне, извините, ваши вопросы надоели. Извольте выслушать внимательно, что я вам изложу, — повторять не стану.
          И в очень скучных выражениях, тягучим голосом повторяя то, что, видимо, самому ему надоело до последней степени, черт изложил следующее. Для старого, важного, уже скончавшегося сановника есть две возможности: или пойти в окончательную смерть, или же в особенную, несколько странную и даже подозрительную жизнь, — как он хочет, как он выберет. Если он выберет первое, — смерть, — то для него наступит вечное небытие, молчание, пустота...
          «Господи, это и есть то самое ужасное, чего я так боялся», — думал сановник.
          — Ненарушимый покой... — продолжал черт, с некоторым любопытством разглядывая незнакомый потолок. — Вы исчезнете бесследно, ваше существование прекратится абсолютно, вы никогда не будете говорить, думать, желать, испытывать боль или радость, никогда больше не произнесете «я», — вы исчезнете, погаснете, прекратитесь, понимаете, станете ничто...
          — Нет, нет, не хочу! — крикнул сановник.
          — Но зато покой, — наставительно сказал черт. — Это, знаете, тоже чего-нибудь стоит. Уж такой покой, что лучше придумать нельзя, сколько ни думайте.
          — Не хочу покоя, — решительно сказал сановник, а усталость отозвалась в мертвом сердце мертвою мольбою: «Дайте покоя, покоя, покоя».
          Черт пожал волосатыми плечами и утомленно продолжал, как приказчик в модном магазине к концу бойкого торгового дня:
          — Но, с другой стороны, я имею вам предложить вечную жизнь...
          — Вечную?
          — Ну да. В аду. Ну, конечно, это не совсем то, чего бы вам хотелось, но тоже жизнь. У вас будут кое-какие развлечения, интересные знакомства, разговоры... а главное, вы сохраните навеки ваше «я». Вы будете жить вечно.
          — И страдать? — пугливо спросил человек.
          — Но что такое страдание? — брезгливо сморщился черт. — Это страшно, пока не привыкнешь. И я должен вам заметить, что если у нас и жалуются на что-нибудь, так именно на привычку.
          — А у вас много народу?
          Черт покосился:
          — Есть-таки. Да, на привычку. На этой почве, знаете ли у нас недавно вышли крупные беспорядки: требовали новых мучений. А где их взять? Кричат: шаблон, рутина...
          — Ужасно глупо! — сказал сановник.
          — Да, докажите-ка им. По счастью, наш...
          Черт почтительно привстал и сделал подлое лицо; такое же лицо, на всякий случай, сделал и сановник.
          — Наш маэстро предложил грешникам: пожалуйста, мучайте себя сами. Пожалуйста!
          — Самоуправление, так сказать, — отозвался сановник с иронией.
          Черт сел и засмеялся:
          — Теперь они придумывают. Ну так как же, дорогой мой? Надо решать.
          Сановник задумался и, уже веря черту как родному брату, несмотря на его гнусную рожу, нерешительно спросил:
          — А как бы вы посоветовали?
          Черт нахмурился:
          — Нет, это вы оставьте. Я тут ни при чем.
          — Ну так я не хочу в ад!
          — Ну и не надо. Распишитесь.
          Черт положил перед сановником бумажку, довольно грязную, больше похожую на носовой платок, чем на такой важный документ.
          — Вот тут, — показал он когтем. — Нет, нет, не там, это — если хотите в ад. А смерть вот здесь.
          Сановник подержал перо и со вздохом положил.
          — Вам легко, — сказал он укоризненно. — А каково мне? Скажите, пожалуйста, у вас чем мучат главным образом? Огнем?
          — Да, и огнем, — равнодушно ответил черт. — У нас есть праздники.
          — Да что вы! — обрадовался сановник.
          — Да. По воскресеньям и табельным дням полный отдых; в субботу, — черт продолжительно зевнул, — занятия только от десяти до двенадцати.
          — Так, так. Ну, а Рождество и вообще?..
          — На Рождество и на Пасху по три дня свободных, да вот еще летом каникулы на месяц.
          — Фу-ты! — радовался сановник. — Это даже гуманно. Вот не ожидал! Ну, а если... в крайнем, конечно, случае... подать рапорт о болезни?
          Черт пристально посмотрел на сановника и сказал:
          — Пустяки.
          Сановнику сделалось стыдно; застыдился слегка и черт. Вздохнул и заволок глаза. Вообще видно было, что либо он не доспал сегодня, либо все это смертельно ему надоело: умирающие сановники, небытие, вечная жизнь. На правой ноге к шерсти пристал кусочек сухой грязи.
          «Откуда это? — подумал сановник. — И почиститься лень».
          — Так. Значит, небытие, — задумчиво сказал человек.
          — Небытие, — как эхо, не открывая глаз, отозвался черт.
          — Или вечная жизнь.
          — Или вечная жизнь.
          Долго думал умерший. Там уже и панихиду отслужили, а он все думал. И те, кто видели на подушке его необыкновенно строгое, серьезное лицо, никак не предполагали, что за странные сны развеваются под холодным черепом. И черта не видели. Курился, растворяясь, последний ладан, пахло притушенными восковыми свечами и еще чем-то как будто пахло.
          — Вечная жизнь, — не открывая глаз, задумчиво повторил черт. — Объясни ему получше, что значит вечная жизнь; ты плохо, говорит, объясняешь, — а разве он, дурак, когда-нибудь поймет...
          — Это вы про меня? — с надеждой спросил сановник.
          — Так, вообще. Мое дело маленькое, но как посмотришь на все на это...
          Черт уныло замотал головой. Сановник также в знак сочувствия покачал головой и сказал:
          — Вы, видимо, не удовлетворены, и если я, с своей стороны...
          — Прошу вас не касаться моей личной жизни, — вспылил черт, — и вообще, скажите, пожалуйста, кто из нас черт: вы или я? Вас спрашивают, вы и отвечайте: жизнь или смерть?
          И опять думал сановник. И все не знал, на что ему решиться. И оттого ли, что мозг его портился с каждой секундой, или от природной слабости, стал он склоняться на сторону вечной жизни. «Что такое страдание? — думал он. — Разве не страданием была вся его жизнь, а как хорошо было жить. Не страдания страшны, а страшно то, пожалуй, что сердце их не вмещает. Не вмещает их сердце и просит покоя, покоя, покоя...»
          ...В это время его уже везли на кладбище. И как раз около департамента, где он начальствовал, служили панихиду. Шел дождь, и все были под зонтиками, стекала с зонтиков вода и поливала мостовую. Блестела мостовая, а по лужам молчаливо топорщилась рябь, — был ветер при дожде.
          «Но не вмещает сердце и радости, — думал сановник, уже склоняясь на сторону небытия, — устает оно от радости и просит покоя, покоя, покоя. У меня ли одного такое тесное сердце, или же так и всем на роду написано, но только устал я, ах, как я устал». И вспомнил он недавний случай. Это было еще до болезни. И собрались у него гости, и было почетно, весело и дружелюбно. Очень много смеялись, а особенно он, — раз даже до слез рассмеялся. И не успел он тогда про себя подумать: «Какой я счастливый», — как вдруг потянуло его в одиночество. И не в кабинет и не в спальню, а в самое одинокое место, — вот и спрятался он в то место, куда ходят только по нужде, спрятался как мальчик, избегающий наказания. И провел он в одиноком месте несколько минут, почти не дыша от усталости, предавая смерти дух и тело, общаясь с нею в молчании таком угрюмом, каким молчат только в гробу.
          — А ведь надо поторопиться, — сказал черт угрюмо. — Скоро и конец.
          Лучше бы он и не говорил этого слова: конец. Совсем было отдался сановник смерти, а при этом слове воспрянула жизнь и завопила, требуя продолжения. И так все стало непонятно, так трудно для решения, что положился сановник на судьбу.
          — Можно подписать с закрытыми глазами? — боязливо спросил он черта.
          Черт искоса поглядел на него, качнул головой и сказал:
          — Пустяки.
          Но, должно быть, надоело ему возиться, — подумал, повздыхал и снова разложил перед сановником смятую бумажку, больше похожую на носовой платок, чем на такой важный документ. Сановник взял перо, стряхнул чернила раз, другой, закрыл глаза, нащупал пальцем место и... Но в последний момент, когда уже делал росчерк, не вытерпел и взглянул одним глазом. И крикнул, отшвырнув перо:
          — Ах, что же я наделал!
          Как эхо, ответил ему черт:
          — Ах!
          И заахали стены и потолок, стали сдвигаться, ахая. И захохотал черт, уходя. И, чем дальше он уходил, тем шире становился его хохот, терял раздельность, раскатывался страшно.
          ...В это время сановника уже зарывали. Мокрые, слипшиеся комья тяжело грохались о крышку, и казалось, что гроб совсем пуст, и в нем нет никого, даже и покойника, — так широки и гулки были звуки.

          23 апреля 1911 г.
                    

          Комментарии