Право Ивана Дмитриевича
Сытина на «всенародное» признание (в чем смысл сегодняшнего его юбилея) является
спорным, т. е. не для всех ясным и очевидным. Пусть московская Дума единодушно
постановляет приветствовать И. Д. Сытина, это ее обязанность перед «москвичами»;
пусть даже именитые писатели своим участием в сборнике «Книга» подтверждают
серьезность и важность нынешнего дня — для широких кругов интеллигенции остается
открытым вопрос: в чем именно те огромные заслуги Сытина, которые дают ему право
на столь пышный триумф? Больше того: чем можно оправдать поступок юбилейного
Комитета (вероятно, его), приурочившего чествование Сытина к такому великому
историческому празднику, как 19 февраля, — дню освобождения русских крестьян
от рабства?
«Сытинские» издания обладают одним бесспорным свойством: распространенностью;
равным образом и все «сытинские» предприятия и дела обладают аналогичным свойством
— громадностью. Его пресловутые лубки и календари, его учебники и пособия, наконец,
его газета «Русское слово» распространены широко и массой бумаги, вероятно,
превосходят все другое по этой части; так же велики сытинские типографии и всё
прочее, материальное. Приобщение к сытинскому делу «Нивы» с ее приложениями,
само по себе дающее основателю «Нивы» Марксу право на вечную благодарность со
стороны русского народа, доводит масштаб до того предела, до какого едва ли
достигало какое-либо другое русское издательство.
Но распространенность и огромность — лишь свойство, но еще не качество; и русскому
интеллигенту известны многие случаи «распространенности» (хотя бы сочинений
г-жи Вербицкой), которым так же мало оснований радоваться, как распространению
скарлатины или холеры. Правда, на людей с пылким воображением, до сих пор удивляющихся
расстоянию Земли от Солнца и с волнением переживающих всё огромное: миллиарды,
небоскребы и пулеметы — самый масштаб действует ошеломительно и в корне подсекает
все вопросы о правах на признание и благодарность: люблю тебя за то, что ты
огромен. Однако эти люди, кланяющиеся всякой царь-пушке, способны делать только
шум, «признание» же дают другие — те, кто ищет и ценит качество. Каковы же качества
сытинских изданий?
И здесь ответ, на первый взгляд, получается весьма неутешительный. Не говоря
о «Ниве», где Сытин является только продолжателем хорошего начала, или о «Посреднике»,
не имевшем с ним органической связи, все остальные сытинские издания отнюдь
не пользуются почетом, каковой заслужили уже давно те же павленковские издания
или нынешние — сабашниковские с их замечательной библиотекой классиков. Хуже
того, даже некоторые совсем, по сравнению, маленькие издательства, как прежнее
«Знание» или теперешнее «Товарищество писателей в Москве», имеют больший вес
и значение в глазах читателя, внушают больше доверия и интереса, нежели любой
многотомный или листовочный «Сытин». Там, у Павленковых и Сабашниковых — там
идея. Там осознанное стремление к общественности или красоте, там видна высокая
цель, к которой идет издатель; там — идея.
Где же идея в «сытинских» изданиях?
Ответ только один. Стоит лишь сверху бросить взгляд на всю эту сытинскую мешанину,
где песенник, молитвослов, дешевый календарь и патриотический лубок сопрягаются
с Мережковским и Горьким, чтобы спокойно и сразу решить: идеи у сытинских изданий
нет и не было. Порою грубые, как макулатура, часто совсем лишенные вкуса и чуть
ли не смысла, а порой столь изящные, тонкие и умные, как стихи и рассказы И.
Бунина, — все эти сытинские книги, книжонки и газетные листы дают изумительную
картину какого-то издательского хаоса, над которым вместо духа Божьего носится
и царит один всепожирающий масштаб: больше книг! больше листов! больше печатной
бумаги, бумаги!
Так смотрит на это дело интеллигент, чтущий идеи, избалованный (хотя бы и «вприглядку»)
четкими и ясными формами Запада. Но есть и другая точка зрения, более пригодная
для России, той России, которая сама есть только количество и масштаб, в ожидании
лучшего; и с этой точки зрения сытинское издательство является делом величайшей
важности и значения, а сам он — Иван Дмитриевич Сытин — человеком, заслужившим
признание народное и триумф.
Эта точка зрения — то самое девятнадцатое февраля, которым помечен нынешний
календарный день и к которому пригнан и сытинский юбилей. Кто не одним формальным
умом, а и сердцем понял и почувствовал значение этого дня для России, тот не
только с почтением дикаря, глядящего на Эйфелеву башню, а и с более нежным и
ценным чувством возьмет нынче в руки сытинскую книжку и еще раз вглядится в
черты юбилярова лица. Эти черты просты и даже простецки; в них ни на грош нет
«меди», и ученый западный физиономист весьма затруднится, к какому разряду великих
людей отнести этого необычного юбиляра. И долго, в недоумении, он будет рассматривать
это загадочно-простое лицо, пока не переместится что-то в душе его и глазах,
и не поймет он, что это — не лицо случайного и преходящего И. Д. Сытина, а лицо
огромного и великого народа, того народа, что был полуосвобожден 19 февраля
и настойчиво просит, молит и требует «вторую половину»; того народа, что после
бесконечной ночи своего бытия взмолился о светлом дне и всею темною громадой
своею разинул рот на книгу.
Книга! Кто нынче в нашей среде знает священную поэзию книги? Не ту полудохлую
поэзию книжников, что копаются кротами в темных библиотеках, гурманствуя языком
и старчески поскрипывая мыслями, а ту молодую, горячую поэзию влюбленности и
любви, когда к книге стремишься столь же страстно, как к возлюбленной на свидание?
Истинная любовь есть истинный голод. И кто ныне в нашей среде знает этот голод-любовь,
который заставляет не читать книгу, а жрать ее?
Мы читаем книги, а он — г. великий народ русский — он книгу лопает и жрет.
Вам не нравится этот грубый образ? Тогда возьмите другой: он благоговейно проглатывает
ее как причастие, он не читатель — он молитвенник на книгу.
И вот вам И. Д. Сытин: величайший пожиратель книг, он же молитвенник на книгу,
он же причастник воскресения народного. И не ищите идеи в его изданиях — он
сам, вот этот И. Д. Сытин, есть идея... и прекраснейшая идея! Ибо этой идеей
заряжен весь народ, откуда он выскочил — босой, голодный духом и о духе, жадный
к свету до слепоты, полуосвобожденный, вольноотпущенник, но еще не гражданин.
Издатель, сам почти не знающий грамоты (некогда было научиться, надо было издавать!),
— это ли не образ безмерной и святой жадности? Конечно, как не смутиться перед
таким несуразным явлением «западному» четкому уму, но мы, дети мужицкой, несуразной,
огромной и возрождающейся России, мы его поймем. Это для ясного Запада куб всегда
куб, а у нас и для куба допустимы всякие формы; и не всегда внешне светел наш
свет, что не мешает ему творить понемногу такой же день, как и во всем божьем
мире.
И не смущайтесь «качества» у сытинских изданий: оно уже заключено в их количестве.
Кто спорит против необходимости разумного меню и для пищи духовной? И кто не
хотел бы более питательной еды для народа, нежели сытинский лубок и календарь,
кто не предпочел бы для народа более изящно сервированный стол, нежели грязноватая
скатерть харчевни, чайной и трактира? Но там, где царит массовый голод, там,
где самое понятие печатного знака еще нуждается в освящении и букварь служит
источником мудрости и познания, там количество еды является более важным и необходимым
фактором, нежели строгий и ограниченный подбор ее. «Глупый милорд» вовсе не
так глуп, как это кажется в столицах, и «Прекрасная магометанка, умирающая на
гробе своего мужа» разбудила к жизни немало сердец, познавших через эту наивную
книжонку всю сладость чувствительности и поэтических грез. Когда голодает целый
народ, только что освободившийся от пут, — это совсем не то, что три интеллигента,
идущие обедать к Донону; этого не надо забывать при оценке сытинского дела.
Еще одно сомнение.
Пожиратель книг И. Д. Сытин стал торговцем книгами. Да, торговцем — огромным,
ненасытным (почему он — Сытин?), всеядным, порою даже смешным в своей детской
неразборчивости. И, как всякий торговец, он — «ум», «сметка» и «хитрец» — не
любит формальных договоров, склонен решать дела за чайком, в интимности; то
до смешного передорожит, то на грош накупит пятаков: сам не всегда знает цену
своего товара. Наивничает. Делает вид, что «глубоко уважает» больших писателей,
но внутренне и в них видит только «товар» и мучается, если не замечает цены
на обложке, чтобы иметь точку для дальнейших операций. Вздыхает и в трудных
обстоятельствах принимает личину слабосильного больного; любит поговорить о
том, что «он из народа», не подозревая, кажется, насколько эта похвальба мала
для того, кто по существу своему не только из народа, а сам народ.
И опять недоуменный вопрос: за что же триумф торговцу, хотя бы это был торговец
книгами? И снова странный, но многим весьма понятный ответ: за то, что один
из первых вольноотпущенников принял книгу, как «товар», и до святости просто
и крепко, навсегда, на всю жизнь, поверил в ее «меновую», материальную ценность.
Для нас это мало, но это бесконечно велико для того, кто вместе со всем своим
народом привык подбирать в ладонь падающие хлебные крошки, ибо ценит хлеб, как
единственную в мире истинную ценность. И как не уронит он крошки наземь от того
хлеба, — так утвердил он своей торговлей великую ценность нового «хлеба», к
которому жадно припадает духовно голодная Россия. И также не уронит крошки,
ибо не только ест, а и чтит, не только потребляет, — а и производит. Да, торговец,
а не торгаш, не тот, подло равнодушный к внутренней ценности вещей, что нынче
торгует иконами, а завтра утраивает барыши на «живом товаре».
И сегодня, в лице Ивана Дмитриевича Сытина, мы приветствуем русский народ.
Приветствуем его духовный голод, его безмерную жадность. Приветствуем его первые,
еще слепые, но уже такие твердые и решительные шаги. Приветствуем его великий
сокрытый разум, бросивший его из цепей прямо к книге — последнему Освободителю!
Пусть лопает книги, пусть жрет, пусть приобщается! Приветствуем его безошибочное
чувство жизни, приведшее его на тот единственный путь, в конце которого — Возрождение
России.
Когда-то срезали розги с деревьев и ими секли предков юбиляра, ныне всеми почтенного;
теперь на бумаге из той же древесной массы Сытин печатает миллионы книг; это
ли не сладчайшая месть угнетателям, достойная всяческого триумфа!