Прекрасная книга Ив.
Шмелева была уже отмечена при своем появлении сочувственными откликами. К сожалению,
этих откликов было немного, и сила их не соответствует силе и значительности
«Суровых дней» — бесспорно лучшего, что появилось о войне в русской литературе.
Если англичанин Уэллс отозвался на мировые Содом и Гоморру устами и сердцем
«писателя м-ра Бритлинга», мыслителя и переоценщика культурных ценностей, то
великое мужицкое царство российское, всколыхнутое войной, должно было дать иные
отзвуки. И эти отзвуки, тяжелые и скорбные, невнятные и глубокие, как первые
слова пробуждения, — чутко уловил и передал Ив. Шмелев, правдивейший из русских
писателей. Правдив он как на исповеди, правдив торжественно и просто, как в
предсмертный час.
Кто еще умеет плакать над книгой, тот не может не заплакать над многими страницами
«Суровых дней». И только чрезмерной мнительностью молодой русской интеллигенции,
которая с самого начала войны все боится, как бы «гуманность не потерять и как
бы ее солдат не изнасиловал», можно объяснить нерешительность и осторожность
вялых критических отзывов. Как мало у нас любят и чтут свою литературу, как
не доверяют ей! Там, где свободно можно говорить о «перлах творения» — там глухо
бормочут что-то об отсутствии «художества» и злободневности, о недурных «очерках»;
даже слезам своим не доверяют и, плача, всё сворачивают на лук.
Не буду говорить об отдельных рассказах, естественно не равноценных по силе
и изобразительности. Важно то общее, что стоит за всеми за ними: жуткая скорбь
мужицкого царства, призванного на кровь, его смутные и несмелые надежды, его
темный труженический лик, покорно обращенный к Богу правды и справедливости.
Ныне стало избитым и потеряло свой истинный смысл слово «герой», печатающееся
на визитных карточках, — но если ценна еще людям правда и простота, безмолвная
и железная покорность долгу и воистину святая скромность, то нам, русским, недалеко
искать своего героя.
С легкой руки надменных «новозападников» наших мужик попал в хамы и безнадежные
эфиопы. Нежно и любовно, трепетно и чутко, как верующий к ранам Христовым, подошел
Ив. Шмелев к этому «эфиопу» и новой красотой озарил его лапти и зипуны, бороды
и морщины, его трудовой пот, перемешанный с неприметными для барских глаз стыдливыми
слезами. Нет на этом мужике сусальной позолоты прекраснодушного народничества,
ничего он не пророчествует и не вещает вдаль, но в чистой правде души своей
стоит он как вечный укор несправедливости и злу, как великая надежда на будущее:
дурные пастыри, взгляните! Дурные пастыри — учитесь!