Для тех, кто читал
статью М. Горького в «Русском слове», его «Две души» не представляют собою ничего
неожиданного и нового. Та же ненависть и презрение к Востоку и скорбь о нашей
азиатчине, тот же решительный взмах пера, в одно мгновение рассекающего самые
сложные узлы, в какие издревле запутался и завертелся наш русский дух. И разве
только еще прямолинейнее ставится вопрос и еще решительнее рассекающий жест
писателя.
Все дурное с Востока, все хорошее с Запада — таково основное и категорическое
утверждение М. Горького, столь категорическое, что оно кажется почти метафизичным
и от немногих доказательств, приводимых писателем, лишь теряет в силе и убедительности,
как это свойственно всякой метафизике. И я не стану здесь повторять тех веских
и порою ядовитых возражений, которые уже были высказаны М. Горькому по поводу
Востока, неизмеримо более сложного, мудрого и значительного, чем это кажется
писателю: там, где царят чувство и заранее готовая мысль, всякие возражения
и доказательства являются ненужными.
Сама по себе мысль о противуположности Востока Западу совсем не нова и уже
в значительной степени исчерпана в спорах; и будь высказана эта мысль в другой,
более мягкой и доступной разуму форме, а также другим, менее популярным писателем,
а не Горьким — она едва ли обратила бы на себя внимание и вызвала настоящий
ответ. Но, наряду с умерщвлением Востока, той же, если не более тяжкой участи
подвергает М. Горький и весь русский народ, что уже вовсе выходит за пределы
«западничества» и всей статье его дает неожиданный смысл, о котором я скажу
ниже. Вот характеристика русским, даваемая М. Горьким:
«У нас, русских, две души: одна от кочевника-монгола, мечтателя, мистика, лентяя,
убежденного в том, что «Судьба — всем делам судья», «Ты на земле, а Судьба на
тебе», «Против Судьбы не пойдешь», а рядом с этой бессильной душой живет душа
славянина. Она может вспыхнуть красиво и ярко, но недолго горит, быстро угасая,
и мало способна к самозащите от ядов, привитых ей, отравляющих ее силы».
О третьей душе, которая была бы у нас, М. Горький ничего не говорит, по-видимому,
ее нет; а эти две, сколько их ни складывай, результат дают весьма неутешительный,
но вполне соответствующий тому, что еще недавно на столбцах «Русского слова»
говорил писатель о бессилии и пассивности великороссов, об их единственном умении
— уходить от жизни, а не творить таковую!
И в дальнейшем изложении своем, с восторгом, который мы вполне разделяем, писатель
говорит об активности западноевропейских народов, об их неутомимости в исследовании,
в творчестве жизни, в углублении и совершенствовании ее форм. Предостерегая
нас от пессимизма — «он постыден для молодой нации», его основа в том, что «натуры
пассивные, созерцательные, склонны отмечать в жизни преимущественно ее дурные,
злые, унижающие человека явления», ибо «за ними удобно скрыть свое слабоволие,
обилием их можно оправдать свою бездеятельность», — он верно и метко характеризует
начала противуположные, активные: «Натуры действенные, активные, обращают свое
внимание главным образом в сторону положительных явлений...»
Все это так, и все это напечатано в журнале «Летопись», вышедшем в декабре
1915 г. в городе Петрограде, в момент, как раз особливо подходящий для того,
чтобы всех нас призывать к активности и подражанию Западу.
Но чем больше соглашаемся мы с похвалою активности Запада, чем ненавистнее
становится в наших глазах «бессильный и постылый пессимизм», не способный отмечать
положительные явления, тем непонятнее становится для нас позиция самого М. Горького,
его собственный беспросветный пессимизм, с каким относится он к русскому народу.
Дело не в восторгах, которых русский народ еще не заслужил и не скоро заслужит,
а в простой справедливости, которая и преступнику оставляет «искру Божию» и
дает надежду на возрождение. И если вообще не следует унижать человека, с чем
мы опять-таки с восторгом соглашаемся, то есть ли последовательность в том,
чтобы целый народ был унижен? И если вообще всякий человек нуждается в ободрении,
то насколько такое ободрение <нужно> народу, который так или иначе, плохо
ли, хорошо ли борется за свою жизнь? А ведь на страницах всей статьи писателя
ни единого бодрого слова о русском народе, ни единого просвета в непроницаемой
тьме, которою окутаны обе «Души» его! Как начато, так и кончено: торжественной
и пышной панихидой.
И неизбежно напрашивается тот неожиданный вывод, о котором я предупреждал читателя:
сам М. Горький, карающий нашу пассивность и уныние, не является ли тем «Lupus
in fabula» 1, о котором рассказывается? Он сам, со своими «Двумя душами» и своей
«Летописью», не оказывается ли тем пассивным и бездеятельным славянином, мрачный
пессимизм, слабоволие и пассивность которого столь настойчиво противуполагаются
яркой активности воюющего Запада?
Есть старый и порядочно избитый афоризм: «ex oriente lux» 2, и против него
всеми своими статьями борется М. Горький. Но мы боимся, что, переместив так
решительно солнце на Запад и в полный мрак погрузив Россию, писатель попал в
то именно положение некоторой двойственности, которое так удачно изобразил Пушкин:
Се с запада восходит царь природы,
И удивленные народы
Не знают, что начать:
Ложиться спать, — или вставать.
Так оно и выходит, и даже поверхностное рассмотрение журнала «Летопись» подтверждает
наше опасение, что не только сам М. Горький, но и остальные народы, следуя за
ним, охвачены удивлением и решительно не знают, что начать: ложиться спать или
вставать.
Начнем с обложки. Воспевающий активность и сам рожденный в момент наивысшей
активности, когда все народы Запада во главе с Германией, Англией и Францией
напрягают все свои силы и всю свою национальную мощь для борьбы, этот журнал
самим своим тихим названием: «Летопись» — уже свидетельствует о некоей пассивной
созерцательности, о своей готовности смотреть и записывать, но отнюдь не творить.
Не бешено-активный Ахиллес, даже не хитроумный Одиссей является вождем и идеалом
этих удивленных народов, а смиренный летописец Нестор, бесстрастный повествователь
о чужих деяниях.
А за обложкой удивление разрастается с каждой статьей, — «растет с быстротою
тыквы», по живописному выражению Горького в одном из его рассказов. Как было
задолго объявлено, наилучшим украшением «Летописи» является «Дневник» Л. Толстого
— и это очень удачно для начинающего журнала. Но при чем здесь солнце с Запада?
Всем известно отношение Толстого к Востоку, его увлечение буддизмом и Шопенгауэром,
пламенным почитателем нирваны, его религиозность, его анархизм; да и в дневнике
все это выражено с большою полнотою и даже как бы нарочитостью, весьма отрицательно
относясь к западникам Грановскому, Белинскому и Герцену, Толстой тут же говорит
о «прелестной книге индийской мудрости» (Joga's philosophy), порицая Ломброзо
(«ограниченный, наивный старикашка»), хвалит заезжего японца. И по всему дневнику
рассеяны критические выпады против Маркса и марксистов. Как это понять свежему
человеку? Приведен ли «Дневник» лишь для доказательства того, чем не должен
быть русский человек, или — что допустимо в этом царстве удивленности, — солнце
в этом месте журнала по-прежнему продолжает восходить с Востока?
Но «Дневником» удивление не ограничивается. Устами М. Горького, своего вдохновителя,
как это значится на обложке, страстно понося бездеятельный пессимизм, не способный
подмечать «положительные явления», журнал печатает весьма мрачную статью-разговор
г. Плуталова и уже совсем пессимистическое письмо из Франции г. Лозовского.
Речь в письме идет о тех условиях, на каких наши союзники представляют себе
возможным и желательным мир с Германией. Взяв несколько безвестных органов печати
и безвестных французов, охваченных аннексионистским бредом и погруженных с головой
в католические и иные реакционные мечты, г. Лозовский чистосердечно принимает
их за всю мыслящую Францию и таким мрачным возгласом заключает свое весьма любопытное
письмо:
«Таковы те чаяния и надежды, которые выплывают на взбаламученную поверхность
французской общественной жизни и вскрывают движущие силы современного мирового
конфликта».
Это ли не мрачно?
Но особенно ярким и даже ослепляющим светом разгорается удивление народов в
«письме в редакцию» «одного из недоумевающих». Надлежащую этическую оценку этого
письма, напечатанного редакцией «из сострадания», причем сама редакция «не во
всех воззрениях совпадает» с г. «Недоумевающим», дал г. Заславский в газете
«День»: «Наполненное грубой бранью против Плеханова, Бурцева и Алексинского,
таинственное письмо далеко выходит за пределы принятого в нашей серьезной журналистики».
Но, как это ни странно, еще более странным является самое содержание письма.
Если М. Горький находит у русского народа «Две души» и притом одинаково скверные,
то письмо «Недоумевающего» открывает у того же русского народа «два патриотизма»,
также одинаково скверных и зазорных, ибо один — это патриотизм чеховского лакея
Фирса, другой — лакея Смердякова; и как не дает третьей души М. Горький, оставляя
нас в отчаянии, так не дает третьего, более приличного патриотизма и г. «Недоумевающий».
Две души — и обе ничего не стоят; два патриотизма — и оба лакейские. Это ли
не мрачно? Это ли не пессимизм, убивающий всякое хотение, всякую волю, почти
всякую надежду? Поверить всему этому, — так и жить не стоит, а, «сложив бездеятельно
руки на пустой груди», — головою в омут. И при чем, наконец, активный Запад
во всей этой доподлинной славянщине, печально оправдывающей слова того же М.
Горького о единственной способности великороссов — это к уходу из жизни?
Не таков Запад, не таковы его речи, не таковы и поступки. Что бы он ни делал
и какие бы цели ни ставил он в своей борьбе, он идет к ним решительно и смело,
о чем свидетельствует и вся его текущая жизнь, полная горения, энергии и силы.
Критика, но не самооплевание и не сектантское самосожжение, движение вперед,
а не верчение волчком — вот это истинный образ. И идти за Западом — это значит
прежде всего быть полной противуположностью «Летописи» с ее удивленными народами,
Плуталовыми и Недоумевающими.
Не стоило М. Горькому перетаскивать солнце с Востока на Запад лишь для того,
чтобы ярче осветить его лучами такую безнадежную и унылую пустыню в восточнославянском
стиле, какою является по первой своей книжке пристрастно созерцательная «Летопись»!
___________
1
Волк в басне (лат.). Употр. в значении: легок на помине.
2
С востока свет (лат.).